Если только поначалу… Были какие-то мысли, что, мол, хорошо, наверное, иметь каких-нибудь родственников. Ну и потом, было бы прикольно, если бы кто-нибудь навещал периодически. Хотя больше хотелось либо братика, либо сестрёнку. И больше никого.
С годами я поняла, что без толку на что-то надеяться, можно просто наслаждаться жизнью дальше. Поэтому смирилась с тем, что ко мне никто приходить не будет, что у меня никого нет. Мне от этого стало очень хорошо: как бы круг замкнулся на мне самой. Но когда я училась в пятом классе, воспитательница без моего разрешения нашла моих родственников. Оказалось, что у меня куча братьев и сестёр… на тот момент было. И три тёти.
Я сидела на кружке, занималась соломкой, а мне кричат: «Насть, к тебе пришли!» Думаю: «Чего-о-о?» Никогда никто не приходил, и тут…
Иногда взрослые так жестоко разыгрывали, поэтому я не сразу отреагировала. Но позвали ещё несколько раз, и я всё-таки вышла. Смотрю: какая-то девушка, лет 18, с коляской. Но никто ничего не объясняет мне — догадывайся сама.
— «Здравствуй!» — «Ну здрасьте…» — «Хочешь племянника покачать?» Думаю: «Странно, племянник… Значит, она кем-то мне является…» Потом стала расспрашивать у воспитательницы, и та нехотя сказала, что это моя сестра, но чтобы я об этом не распространялась.
Как-то я сделала сложную работу из соломки, самую красивую, и воспитательница уговорила подарить её им, родственникам, когда приеду в гости. Скрепя сердце сделала это, хотя отдавать такую вещь тем, кого не знаю, не хотелось. Когда я пришла туда, увидела брата, двух сестёр… От одного отца нас пятеро, но был ещё другой муж, и думаю, что в общей сложности нас около десяти у матери. Я была самой младшей. И особой радости от обретения ещё одной сестры на лицах не увидела.
Потом я познакомилась с тётей Валей. Она тянула на себе моих сестёр-братьев и своих двух сыновей — старалась изо всех сил. Стала забирать и меня на каникулы.
Она как будто пыталась загладить вину передо мной. А какую — непонятно до сих пор.
Столько раз я хотела у неё узнать о своих родителях, но родственники избегали этих разговоров. Не показывали никаких фотографий. Только вот снимок отца видела, а матери — никогда.
Мать родила меня в 40 лет, а умерла в 48. Отец ушёл раньше. Он приходил ко мне в дошкольный детдом. Это было 31 августа 1992 года, перед самым моим отъездом в другой интернат. Конечно, все это отрицают, но я хорошо помню его, и фотография всё подтвердила. Значит, отец знал, что я существую, а родственники мне врут — всем своим нутром чувствую. Говорят, они не догадывались, что я у них есть. Якобы мать сказала, что я родилась мёртвой.
Наше общение продлилось совсем недолго. Проблема в том, что почти все родственники привязаны к алкоголю и наркотикам. Для меня это было шоком и стрессом! Поездок к тёте я стала избегать, потому что у неё жили два сына-алкоголика, и я не чувствовала там себя в безопасности. Вот и придумывала всякие отговорки, чтобы отделаться от этих встреч.
Возвращались оттуда пухленькими и заторможенными из-за лекарств.
Но спустя время всё возвращалось в норму, поведение становилось прежним.
Я поняла, что срочно нужно что-то предпринять, пока она не убила меня, и ударила её пониже. Потом побежала к директору, всё рассказала.
Но мне не поверили, даже когда на следующий день на шее проступили синяки.
Меня несколько раз брали в семью на выходные. И однажды это были взрослые, которые уже воспитывали свою дочь. У пары была традиция: в выходной день мыться в бане. И вот мать ведёт свою девочку с собой, а меня отправляет мыться с отцом! Конечно, я не собиралась никуда с ним идти. Мне было девять — достаточно большая, чтобы себя помыть.
У нас и так не много чего было, но американцы забирали и это, самое ценное, — наших друзей. Но я до сих пор общаюсь с подругами, выросшими в Америке, была у них в гостях. Судьбы их, по-моему, сложились неплохо.
Я хорошо шила, но не собиралась становиться швеёй! А в детдоме отрезали: «Куда скажем — туда и пойдёшь».
Я прибежала в швейную мастерскую к своей любимой учительнице Светлане Семёновне — у нас были хорошие отношения, я называла её «мамулей» даже — и расплакалась. «Мамуле» стало больно за меня, и она заступилась перед руководством.
Кто бы мог тогда подумать, что я в «Пристани» буду ещё и работать потом!
Дело в том, что я на дух не переносила психологов: все они в моей жизни были какими-то предателями. И в «Пристани» с психологом у меня не сложилось общение: она пришла в тот день нервозная, а я — со своими предубеждениями. Эта женщина сказала, что меня нельзя ни в коем случае брать. Но последнее слово оставалось за директором. Ответа долго не было, и я догадалась, что скорее он будет «нет», чем «да». И всё-таки меня пригласили на собеседование: «Насть, чё хочешь?» А я по пунктам расписала, какие планы: вечернюю школу закончить, потом колледж и университет.
1 октября — директор позвонила мне: сказала собирать вещи и приезжать. 2 октября я приехала, и меня тут же устроили в вечернюю школу. В тот день я побывала в ещё трёх новых и важных для меня местах: в училище, в «Пристани» и в вечерней школе. Это был день, конечно, убийственный!
Дальше я закончила 9-й класс, нормальный, потом экстерном — 10-й и 11-й. Училище (то самое, в которое меня пихнули) — за два года. И потом колледж.
Я только лет семь как сплю спокойно: раньше даже во сне слышала своё сердцебиение и думала, что это нормально. Даже испугалась, когда сердце стало биться ровнее.
Не важно, где ты растёшь. Важно, кем ты станешь.
Иногда послушаешь тех, кто в семье воспитывался, и оказывается, что там намного больше проблем было, чем у меня. Самое главное — нельзя ожесточаться. Легко обвинять всех вокруг: я стал таким, потому что эти вот виноваты. Да нет! Рано или поздно наступает время, когда мы уже сами можем за себя решать.
Текст: Мария Шпакова
Фото: Мария Сивохина